История России как "социальный эксперимент" в западной историографии:современные тенденции в изучении* Oксана Ермолаева (bio) Д. Ширер. Сталинский во-енный социализм: Репрессии и общественный порядок в Со-ветском Союзе, 1924–1953 гг. Москва: РОССПЭН, 2014. 543 pp. ISBN: 978-5-8243-1806-7; David Brandenberger, Propaganda State in Crisis. Soviet Ideology, Indoctrination, and Terror under Stalin, 1927–1941 (New Haven: Yale University Press, 2012). 376 pp., ills. Index. ISBN: 978-0-300-15537-2. В современной американской историографии историю России XX в. часто описывают как грандиозный социальный эксперимент. Вслед за Стивеном Коткином1 ряд исследователей предложили свои интерпретации того или иного аспекта этого эксперимента. Наибольшей популярностью до сих пор пользуется история репрессий и правоохранительных органов СССР в 1930-е гг. В этом году русскоязычным читателям стала доступна в переводе монография Д. Ширера "Сталинский военный социализм: Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе" (издательство РОССПЭН). Свою задачу Ширер формулирует как изучение этапов сталинской социальной политики и "борьбы за выживание сталинизма" (С. 10). Непосредственно его интересуют репрессивные методы охраны общественного порядка как часть проекта сталинской социальной инженерии. Таким образом, Ширер следует устоявшемуся в западной историографии пониманию модерности как дисциплинирующего режима, характеризующегося масштабным вмешательством государств в жизнь граждан. Созданную Сталиным и Ягодой систему автор называет "социализмом в условиях военного положения" или "военизированным социализмом" (С. 20). Его основной тезис не оригинален: сталинский режим прибегал к насилию и репрессиям не только ради достижения революционных целей, но и в качестве реакции на последовательно возникавшие в советском обществе катаклизмы: кризис в деревне, угроза международного вооруженного конфликта в конце 1930-х гг. и проч. (С. 31, 398). Ширер утверждает, что мощная полицейская машина требовалась Сталину, во-первых, для подавления и перестройки сельских районов страны, а [End Page 466] во-вторых, для консолидации и защиты созданного им социально-экономического порядка, особенно в условиях враждебного международного окружения. В данном случае автор следует логике ряда исследований сталинизма, в которых подчеркивается его "реактивный" характер.2 Факт исключительной жестокости режима автор объясняет сочетанием кризисных обстоятельств с характерологическими особенностями личности вождя (С. 32). В первой главе речь идет о политизации уголовной преступности в 1930-е гг. Ширер показывает, как охрана общественного порядка в стране стала вопросом обеспечения государственной безопасности. Вторая и третья главы посвящены эволюции карательных органов советского государства и неизвестным страницам истории советской милиции. В четвертой и пятой главах описаны усилия Ягоды по профессионализации методов работы политической полиции. Ягода стремился покончить с кампаниями массовых репрессий и переориентировать полицейские органы на систематический надзор за обществом и сбор информации. В этих главах рассмотрены усилия по созданию сетей осведомителей, картотек политических и уголовных преступников, единовременному введению внутренней паспортизации населения и системы прописки граждан по месту жительства. Шестая и седьмая главы повествуют о кампаниях "социальной защиты",3 ставших связующим звеном между двумя крупными эпизодами массовых репрессий начала и конца 1930-х гг. В восьмой главе рассматривается процесс паспортизации как попытка социальной инженерии, разделения населения на социально близкие и социально враждебные элементы и выделения режимных территорий. Ширер показывает, что к середине 1930-х гг. полицейские органы определяли не только гражданский статус людей, но и социальную и географическую конфигурацию социализма в Советском Союзе. [End Page 467] Девятая и десятая главы посвящены Большому Террору, или, как выражается автор, "Большим чисткам". Эти главы иллюстрируют важное для автора противопоставление политических чисток и массовых репрессий, а также городских массовых операций и операций в сельской местности. В одиннадцатой главе на основе следственного дела, хранящегося в ГАРФ, анализируется судьба одного конкретного человека, Кирилла Коренева, который был арестован в 1930-х гг. как "социально-опасный элемент" и приговорен к заключению в сибирской колонии. В главе приведена документальная история его бегства из мест заключения и подпольного существования. В ней также описаны попытки центральных властей выследить Коренева, жившего под разными именами. Эта глава является одной из самых удачных в монографии. Она написана чрезвычайно увлекательно и содержательно и демонстрирует способы, с помощью которых людям удавалось находить лазейки в полицейской системе. Наконец, в двенадцатой главе рассматриваются изменения в политике репрессий в годы Великой отечественной войны и после ее окончания вплоть до середины 1950-х гг. Ширер развивает концепцию государственного насилия как средства управления советским обществом, в основе которой противопоставление "сугубо политических репрессий" полицейским методам охраны общественного порядка, обращенным на маргинальные слои населения ("социально вредные элементы" в официальной советской риторике). К последним относились многочисленные сельские жители, нищие и бродяги, уголовные преступники и бывшие заключенные, члены религиозных сект, безработная молодежь и беспризорники, цыгане, лишенцы и целый ряд других граждан, "вытесненных из нормальной жизни в результате социально-экономической политики правящего режима" (С. 13). Отделяя "политические" репрессии, отождествляемые с крупными показательными процессами, от репрессий "массовых", Ширер изучает последние. Подобный подход представляется мне ошибочным. Во-первых, далеко не всегда можно провести четкое разграничение между "политическими" и "неполитическими" репрессиями. Огромное количество людей, принадлежащих к упомянутым Ширером категориям (к примеру, сельские жители, так называемые "кулаки") были репрессированы по "политической" статье 58 советского УК или приговорены ОСО, или "тройками". Среди "купотому [End Page 468] лаков" было немало представителей других "социально чуждых элементов": священнослужителей, представителей оппозиционно настроенной интеллигенции, ремесленников, служащих и др. В ходе проводимых зимой и весной 1930 г. депортаций списки подлежащих высылке кулаков нередко формировались на основе имевшихся у местных органов власти общих списков лиц, лишенных избирательных прав ("лишенцев").4 Как отмечали сами представители властей в начале 1930-х гг., "контингент в местах расселения весьма пестрый: не только кулаки 2-й категории из Сибири и Украины, но и высланные из погранполосы бывшие петлюровцы, махновцы, деникинцы, лица, имеющие подозрение, но не уличенные ни в чем определенно преступном, рецидивисты, судебно-ссыльные и высланные, прежде находившиеся в ссылке и т.п. В данное время все они находятся в условиях одного режима и рассматриваются как спецпереселенцы".5 Во-вторых, нельзя согласиться с утверждением автора о том, что Сталин и его окружение считали охрану общественного порядка приоритетным направлением работы органов безопасности, что усматривали в его нарушениях более серьезную угрозу режиму, чем в политической оппозиции (С. 10). На это можно возразить: репрессии широких слоев населения обусловливались реальным наличием политической оппозиции режиму. Сравнивая систему сталинской социальной градации с "кастовой системой", автор ошибочно утверждает, что при Сталине некоторые категории граждан, например бывшие кулаки, не могли рассчитывать на реабилитацию, частичную реинтеграцию в общество и не заслуживали прощения (С. 328). Однако ряд исследователей продемонстрировали, что именно "кулаки", а особенно их дети были самой "реинтегрируемой" частью населения уже при Сталине, а особенно в период Отечественной войны и после нее.6 Ширер, противореча себе, указывает, что к концу 1940-х гг. огромное значение в определении социальной роли человека и отношении к нему режима приобрел фактор государственной службы и заслуг перед государством (С. 538). На этом основании он присоединяется к ряду американских исследователей, которые еще в 1970−1980-х гг. утверждали, [End Page 469] что советское государство при позднем Сталине превратилось в служилое государство, отчасти сопоставимое со служилым государством времен абсолютизма (С. 540). Ошибочно утверждение Ширера и о том, что при проведении массовых депортаций органы милиции и госбезопасности старались не смешивать разные категории ссыльных. В частности, национальные меньшинства якобы никогда не направлялись в существующие колонии. За этим, по мнению Ширера, стояло убеждение, что классовых врагов не следует смешивать с "социально близкими" преступниками (С. 336). В реальности формы организации жизни спецпоселенцев были чрезвычайно разнообразными. В Хибинах (Мурманская область) крестьяне спецпереселенцы селились в бараках по две-три семьи в комнате, русские вместе с украинцами. Согласно отчетным материалам НКВД Якутской АССР в НКВД СССР (1943), "большинство спецпереселенцев рыбных заводов живут в юртах, причем (как, например, по Быковскому рыбзаводу) в каждой юрте, по указанию администрации, помещены смешанно литовцы, евреи и финны с целью избежания круговой поруки".7 Кроме того, хорошо известна тактика совместного размещения "политических" и уголовников в исправительнотрудовых лагерях ГУЛАГа. В монографии досконально изучены нюансы паспортизации населения, начиная с дискуссий в высшем руководстве и заканчивая особенностями ее проведения (С. 304-357). В полной мере раскрыта роль человеческого фактора в принятии судьбоносных решений. Зачастую малограмотные сотрудники районной милиции, заполнявшие паспортную графу "род занятий", указывали "соцвредэлемент", что порой вызывало многочисленные нарекания сотрудников прокуратуры (С. 315). Ширер рассматривает и экономические проблемы, связанные с внедрением паспортной системы: дефицит кадров в особо важных и редких профессиях, миграция рабочей силы из отдаленных и малоосвоенных регионов страны, противоречия между региональными органами управления и руководством ОГПУ–НКВД в лице Ягоды (С. 338-339). В книге особо рассматривается подготовка и последствия оперативного приказа № 00192 (май 1935), нацеленного на выявление и искоренение "социально [End Page 470] чуждых" слоев населения (С. 314). В противоположность печально известному приказу № 00447, ознаменовавшему начало "Большого Террора", этот приказ ранее не попадал в поле зрения исследователей. Автор подчеркивает, что в начале и середине 1930-х гг. центр тяжести массовых репрессий переместился из деревни в город, с кулаков на маргинальные слои населения. Кроме того, репрессии приобрели централизованный, тайный, профессиональный и бюрократизированный характер (С. 27). В дальнейшем, после 1933 г., репрессии выполняли скорее охранные, нежели истинно "революционные" функции. Значительное внимание в книге уделяется массовым репрессиям конца 1930-х гг. К сожалению, по этому вопросу автор сообщает мало нового, что обусловлено спецификой используемых источников. Чтобы сегодня привнести нечто принципиально новое в изучение Большого Террора, как, впрочем, и любого другого раздела истории сталинизма 1930-х гг., необходимо использовать источники либо ведомственных архивов (что само по себе проблематично), либо региональных (что для американского исследователя также сопряжено с определенными трудностями). К сожалению, Ширер в основном опирается на давно открытые материалы московских архивов ГАРФ, ГАНО, и РГАСПИ, либо на опубликованные монографии и воспоминания. Любопытно, что поднимая вопрос статистики Большого Террора, Ширер ссылается на работу М. Юнге и Р. Биннера,8 которая дает заниженные данные по жертвам, арестованным и расстрелянным согласно приказу № 00447 в 1937–1938 гг.: около 768 тыс. человек арестованных и 387 тыс. человек расстрелянных как отнесенных к вражеской категории I (С. 368). При этом, согласно официальным данным, многократно цитированным как отечественными, так и зарубежными исследователями, количество жертв по каждой категории превышало данные цифры как минимум вдвое.9 В своем видении причин массовых репрессий автор согласен с теми исследователями, которые полагают, что время проведения и уровень жестокости больших чисток [End Page и (С. о НКВД Большого Террора, а также о региональных этого политике репрессий (С. Эта в и прокуратуры время репрессий, роли в массовых и их с региональными НКВД (С. только но и с на нюансы в НКВД в конце 1930-х гг. (С. и в изучение жизни в как и которые как так и на (С. Ширер как и для того, советское общество для с на данные и о свои не только но и с и других в местах (С. Эта чрезвычайно в глава История в на середине его как и само не о на противоречия и Ширера написана хорошо и не только но и В написана Д. и сталинский в В [End Page и ее на граждан. Таким образом, перед сталинской и Автор в что в более чрезвычайно с по советской на в и что именно к середине 1930-х гг. политики советской за изменения и подчеркивает, что с середины 1930-х гг. и с классовых на и В книге последовательно рассматривается процесс советской на высшем ее в и населения. написана на в и ГАРФ, и В архивов также к сожалению, на источники из этого в и все уже были также опирается на опубликованные государства и НКВД и В первой главе их и Вторая глава ее Автор показывает, как к [End Page к концу гг. кризис на социальной в в г. Автор как в и Сталин в и и как стала также В главе рассматривается личности в и В главах автор между в и из на этом и главе с М. к и 1930-х гг., их что и того этих в современной отечественной и западной Автор что в и и В на который все В основе его В главе попытка сталинской по и и Эта как советское общество на и с начала до середины 1930-х гг. Автор утверждает, что и в к ряда ссылается на в о 1935), которые что в время как и нюансы [End Page истории за историю автор как как к и глава о репрессий конца 1930-х гг. для и машина в и а часть ее Репрессии не только самых и но и В восьмой и о в Террора, автор как в ходе репрессий история и как все как либо того, уровень из попытки в в и В главах усилия по В частности, история истории также показывает, как после г. в ходе репрессий нежели истории и В время в гг. часть граждан было их было и характер сталинской Автор называет было частью [End Page и последовательно по и проекта населения. Кроме того, в конце 1930-х гг. к и был не только но и населения от в в 1930-е гг. с помощью одного на и с на социализма в одной и международного этот автор его о реакции населения на репрессивные автор не рассматривает на выявление и советской в было его на в на и о реакции населения на репрессии конца 1930-х гг., автор и к у представителей слоев населения. из автора к в СССР в 1930-е гг. в конце гг. автор не что не только но и что в 1930-е гг. уровень населения. слои и в и на Кроме того, средства с [End Page к что вместе с можно и о и в 1930-е гг., в В не в многочисленные начала 1930-х гг., в на или само в все к концу 1930-х гг. о что на и населения. не только по но и противопоставление именно деревни от и депортаций начала 1930-х гг. При и как на более к нежели что демонстрирует Во-первых, нельзя на о населения, в в по на и на интерпретации и из этого в России и за Кроме того, можно на о из [End Page которые в в в и или все это не Как в того или иного аспекта при провести и На этом является реакции широких слоев населения на истории это и для широких слоев населения, политических Автор и людей, В вопрос и ее с населения особенно и не только но и и как и как формы насилия советской в этом и властей по который был в мере и и как в 1940-х гг. использовать религиозных из и в и В время часто дети в советской а и в и в истории описаны в которой спецпоселенцев из в как [End Page с в с советского режима о особенно 1930-х гг. по и в с на от и и не с в и как и методы советской как машина и из населения особенно в между и массовым с помощью все более к Отечественной войны и ее в в сталинской на жестокости режима по к власти населения. этот в Великой Отечественной немало политических из регионов ради [End Page Oксана Ермолаева Oксана in и политических и в государственного №